АССА

Тусклость и ржавчина. Шум моря. На пальмах - снежные шапки. Ялта зимой.
Я уношусь в серую глубину экрана: АССАААААААААААААААА...
Осень. На душе пусто. Нет ничего. От переутомления и нездоровой желтизны листьев тянет блевать.
- Что же на душе так
исключительно гнусно?..
(Алика)
- А у меня не лучше
(старик)
От щемящего чувства ностальгии по времени, в котором не жил хочется выть. Есть нечего. В холодильнике окисляется последний кусок сыра. Догорает свеча... Всё давно уже не так и не то. И я знаю почему. У НИХ была надежда. У НАС её нет.
- Слабоват огонёк, таким путь не
осветишь...
(Алика)
- Не скажи. Если каждый из нас зажжёт по спичке, свет будет на пол неба.
(Бананан)
...И снова этот мерзкий мир: плесень душ, патология типов, типология патов, откровенная до безобразия анатомия духовного обнищания. Железный занавес, Брежнев, балалайка - всё это реликты, всё это так мёртво и так диаметрально расходится с реальностью. "Здесь не хочется быть" и здесь всё. И некуда деться. И жизнь идёт параллельно тебе, как какой-то нелепый, дурной и пошлый сюжет: карлики, папик, лжегагарин...
- Если ты нормальный, то ты живёшь какой-то не естественной жизнью.
(Алика)
- А я вообще не живу жизнью. Жить жизнью грустно. Работа-дом. Работа-могила. Я живу в заповедном мире моих снов. А жизнь? Что жизнь... Практически - это только окошко, в которое время от времени выглядываешь.
(Бананан)
- И что там видно?
(Алика)
- Да так... - не фига. Муть всякая.
(Бананан)
Он единственное живое существо среди этой мертвечины. Среди этих вещей: кирпичей, железа, ткани, пальм, людей... Это они парадоксальны, искажены, ненормальны - эти люди и вещи. Он естественен. Он человек. И может, поэтому он видит насквозь и дальше.
- Всё дело в том, что ты без очков - надень.
(Бананан)
- Так они же без стёкол.
(Алика)
- Главное не стёкла. Главное - ощущать себя зрячим человеком.
(Бананан)
Он не искажает мир. Он возвращает всё на круги своя. Он легко снимает с её глаз шелуху заблуждений, выдуманного благополучия, скотской жизни. Жизнь живее. И ей неотвратимо, остро, дико нравится быть с ним. Нет. "Это не любовь". Это первое соприкосновение с самой жизнью, её вкусом, её цветом, его улыбкой.
- Ты с папиком? А чего смущаешься?
(Бананан)
- Я не смущаюсь.
(Алика)
- Классный папик. Пойду поздороваюсь...
(Бананан)
Кто "этот" в сравнении с его прямостью? Кто он, рядом с его обнажёнными глазами? Ничтожество. Червь. Калека. Его сила становится его слабостью. Его лысина гипертрофируется и сжирает его. Его руки стары и плохо пахнут: Козлодоев.
- Песня посвящается мне?
(папик)
- Да. А вам понравилась песня?
(Бананан)
- Н-нет.
(папик)
Да. Они не живут жизнью. Есть ли смысл в жизни, ценой в пустую, дырявую раковину. Есть ли смысл в жизни подобной пронзительному, противному крику крымской чайки? Есть ли смысл в жизни лабиринта грязных коммуналок, где на череп бессмысленно обрушивается красный кирпич?
Человек уходит в свой сад, где он - бог животворящий.
- А ты что - действительно сам эти песни сочиняешь?
(папик)
- Да нет, что вы. Только такой необразованный мурзик, как вы, может не знать песен Гребенщикова.
(Бананан)
- Кто это?
(папик)
- Бог. От него сияние исходит.
(Бананан)
Их большинство. Их много. Их целая армия. Овцы и свиньи. Паразиты. Зоопарк... Позднее Пелевин укажет - жизнь насекомых. Вечная мерзость мертвечины. Набоковские манекены. Что они для его бытия? Раздражающие помехи.
- Понимаешь, мне по хрену, что ты там носишь. Хоть засунь себе в задницу два пера и можешь выпрыгиваться. Можете все выпрыгиваться! Ты взгляни на родину. Державу позоришь. Вы все, все против неё! Ах ты, гад! Гад!!. Тебя народ кормит-поит. Сволочь!.. Сволочь!.. Ненавижу вас! Гады! Гады!.. Да, я рабочий. Посмотри - вот мои трудовые руки. А?! Не смотришь?! Ты ненавидишь народ! Тебе по фигу народ! А может ты пидар? Скажи, ты пидар?!
(мурло)
- Сам ты пидар.
(Бананан)
Он не протестует. Он - следствие естественности. Первый из "ждущих перемен". Его диалог с миром не стоится. Он молчит и внутренне улыбается. Ему плевать...
- Сними серьгу.
(мент)
- Зачем?
(Бананан)
- Некрасиво. Не хочешь?
(мент)
- Нет.
(Бананан)
Её мучит правда. Жить с ней (с правдой), значит не оставлять себе другой альтернативы, кроме убийства: себя, его, мира. Здесь надо убивать. Здесь естественно убивать. Ибо терпеть нет смысла. "Меня ты поймёшь, лучше страны не найдёшь". Нет ничего лучше, и не будет. Может быть только хуже... Пропасть между ними невероятно быстро растёт. И аморальное действие, в этом королевстве кривых зеркал становится высоконравственным.
- Что это у тебя?
(папик)
- Подарок. Communication tube - моднейшая вещь.
(Алика)
- Комуникейшн-чё? Не понял...
(папик)
Он грязен. Он смердит. Принять его помощь, значит замараться. Тем более, когда речь идёт о таком пустяке как жизнь.
- Ладно, поплыли назад. Цепляйся за плечо.
(папик)
- Нет.
(Бананан)
Он может засунуть себе в зад свою тупую житейскую физиологию. Свой рефлексивный онанизм. Эту мелкость. Эту несостоятельность, принять которую уже невозможно, имея даже лёгкое чувство брезгливости.
- Ты должен понять меня правильно. Ты молодой. Жить тебе, если будешь умным - долго. Я прошу тебя - не заставляй меня делать отвратительные и страшные глупости. А если ты не поймёшь меня и останешься здесь, я буду вынужден их сделать.
(папик)
- А почему я должен уезжать из собственного города. Если вам хочется - вы и уезжайте. А мне и здесь хорошо.
(Бананан)
Он умирает естественно. Навсегда оставшись в своём сне. Его не жалко. Жалко тех, кто остался. И жалко недосказанность... Он недожил, потому что никогда и не стремился дожить. Он даже не был убит. Он умер. Лезвие легко вошло в его сердце. Само. Ибо люди, его окружавшие, были лишь вещи. Бессмысленные атрибуты. Он неосторожно наткнулся на острие... Что осталось нам?..
- Всё узнаете. Всему своё время. А теперь кончен бал. Тушим свет. И курим солому.
(Бананан)
...И было утро. И пришёл он, обозначенный острой ломаной линией на теле жизни. Угловатый и резкий. Сильный и новый. Пронзённый шипами роз. Живущий нигде и нипочему. Краток, как своё имя. Глубок и тёмен. Цой.
- ...Ну, а где вы живёте? Где прописаны?
(служащая)
- Я нигде не живу.
(Цой)
- Он поэт. Он на белом свете живёт.
(Витя)
Время прошло. Банана не будет. Банана нет.
Как уже 10 лет нет Цоя.
Другая страна. Другие люди. Другие мысли.
Но только всё та же мерзкая осень. И бисер росы по утрам. И ржавчина стен. И неопределённость раннего тумана.
Боже, и почему только на душе так исключительно гнусно?

Бедило М.М. 13.09.2000.